О Парфеноне
В Микенах есть «Львиные ворота». Они невелики и перекрыты одним камнем. Вес камня — 168 тонн. Входя в эти ворота, хочется пригнуть голову.
Человек, входивший через эти ворота, уже был подавлен.
...Стояла звездная, теплая крещенская ночь. В теплом влажном воздухе над зелеными верхушками деревьев парка, над городом в лучах батарей прожекторов, поставленных на скале Акрополя, висели в небе, сверкали освещенные снизу Эрехтейон и Парфенон. Чем ближе мы подходили к ним, тем невероятнее казалось происшедшее.
Вся пластика Парфенона, раскрывающая тяжелый сжатый материал, увеличивающееся книзу напряжение материала, выводящее его из земли, т. е. вся идея уравновешенной, тектонической каменной архитектуры, все детали, постигаемые по контрасту тени и света, света, падающего сверху, оказались перевернутыми, поставленными вверх ногами. Это впечатление невероятного абсурда закономерно рапространялось на каждую деталь: мы присутствовали при каком-то чудовищном фокусе.
В системе материализованной и ориентированной геометрии Парфенона изменилась ориентация световой среды, и Парфенон на несколько часов перестал быть Парфеноном.
Утром, когда погасли лучи праздничных прожекторов, я пошел к Акрополю. У большого английского магазина на углу улицы Стадио босоногая девочка в ситцевом платье рассматривала в витрине снег из ваты, елку и Деда Мороза в картонных санях. Было очень жарко. Я шел переулками, такими, как в Керчи, и вдоль базарной улицы, заваленной отбросами овощей, покрывавшими плотным ковром камни мостовой. У подножия Акрополя — полукруглая площадь, окруженная деревьями и почти без домов. Под деревьями за столиком кафе сидел мой спутник и друг и пил кофе. Я спросил, не пойдет ли он со мной наверх, к Парфенону. Он сказал, что храм виден ему и отсюда достаточно хорошо. Прямо перед кафе, по ту сторону площади, стояла огромная желтая, прорезанная арками стена театра Ирода Аттика, над ней возвышалась голубая скала Акрополя, и над ней, на фоне совершенно синего неба, виднелся выступающий, висящий над обрывом скалы, белый, переходящий в золоти-сто-оранжевый и видимый снизу, угол Парфенона.
Я поднялся по зигзагам подхода, по лестнице Пропилеев, прошел через портик — и остановился. Прямо и несколько вправо, на вздымающейся бугром голубой мраморной, покрытой трещинами скале — площадке Акрополя, как из вскипающих волн, вырастал и плыл на меня Парфенон.
Я не помню, сколько времени я простоял неподвижно.
Сейчас, когда я пишу эти строки, спустя несколько лет, меня снова охватывает то же волнение — чувство потрясения прекрасным.
Парфенон, оставаясь неизменным, непрерывно изменялся. Когда я пытался сосредоточиться и остановить свой взгляд на углу или на тимпа"не фронтона, через несколько минут я ловил себя на том, что мой взгляд скользит по форме и за формой, уходит, как бы огибая его, и, завершив круг, возвращается на старое место, чтобы снова проделать другой путь, в другом направлении. Было такое ощущение, будто ощупываешь Парфенон руками, держишь в руках и не можешь схватить, как будто он не прямоугольный, а круглый, больше, чем сфера,— сверхсфера четвертого измерения.
Я подошел ближе, я обошел его и вошел внутрь. Я пробыл около него, в нем и с ним целый день.
Солнце садилось в море. Тени легли совершенно горизонтально, параллельно швам кладки мраморных стен Эрехтейона. Под портиком Парфенона сгустились зеленые тени. Последний раз скользнул красноватый блеск и погас. Парфенон умер. Вместе с Фебом. До следующего дня.
Я спустился с Акрополя, пересек площадь. Подошел к столику, за которым утром сидел мой друг. Весь столик был заставлен пустыми чашками из-под турецкого кофе. Официант сказал, что месье только что ушел.
Возвращаясь в гостиницу, я думал о том, что, в конце концов, он видел за своим столиком столько же, сколько и я. Если не больше.
На следующий день я опять пошел в Акрополь. И так много дней подряд. И каждый раз я уходил с тем же чувством, что я чего-то Не видел, что мне вообще ничего не удалось увидеть, что храм все время ускользает отменя. Ичто я ниразу по-настоящему не «держал его в руках», и что вообще ничего не было. И не потому, что Парфенон нереален — он потрясающе реален, только его реальность так прекрасна, что не веришь в то, что это действительность.
Осталось только чувство гордости за человечество. Глядя на Парфенон, я сам становился большим, незаслуженно значительным и лучшим, чем я был в действительности. Больше ничего.
Тысячи раз толкли архитектуру Греции в ступе теоретических исследований. Высыпали. Пробовали восстановить порядок и, следуя, как казалось исследователям, этому порядку, строили — и получали мертвые слепки. Еще более мертвые, чем мертв Тезейон, стоящий недалеко от Парфенона, выстроенный в то же время, из того же материала, по тому же композиционному принципу и имеющий и пропорции и курватуры.
Рука гения, построившего Парфенон, на несколько миллиметров проникла в камень, сблизила и расставила, где это было необходимо, колонны, наклонила их, изогнула антаблемент и подняла кверху углы фронтона — и ожили и материалы, и конструкция, и скульптура, и периптер, и скала, на которой он стоит.
Страницы: [1] 2