Фрески Джотто Пейзаж в древнем Китае

Круг переживаний человека в творчестве Джотто довольно ограничен. Человек только начинает обретать свое достоинство. Он еще не знает гордого самосознания, идеала личности гуманистов. Неразрывно сопряженный с другими людьми, он в этой сопряженности обнаруживает еще свою зависимость. Отсюда основная гамма его переживаний: надежда, покорность, любовь, печаль и в редкие мгновения гнев. Только любознательность, ясность мысли позволяют человеку подняться над своей судьбой. Эта жажда знания была знакома и Данте, который даже в Раю, среди безмятежного блаженства, лицезрея огненное небо, чувствует в груди нестерпимое желание узнать первопричину вещей.

Один из самых трогательных образов человека, созданных Джотто,— это Христос в сцене «Поцелуй Иуды». Этот образ уже не раз сопоставлялся с фреской на ту же тему, выполненной каким-то римским мастером в Верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи, и это сравнение настолько наглядно раскрывает то новое, что принес с собою Джотто, что всякий, желающий отдать себе отчет в притягательной силе образа Джотто, чувствует потребность вернуться к этому сравнению.

Группа Христа и Иуды в Верхней церкви строится в согласии с византийской традицией и словами текста. Величественная фигура Христа занимает центральное место среди сбившейся толпы воинов и учеников. Слева к Христу подходит Иуда, чтобы его поцеловать; по этому знаку воины узнают Христа и берут его под стражу. Если рассматривать голову Христа отдельно, трудно догадаться, что Христос является участником сцены, полной высокого драматизма. Лицо Христа отмечено печатью величия вседержителя, Пантократора, восседающего на престоле, грозного судии, но не страдающего бога. Он взирает строгим взглядом, полным укоризны и гнева, но, кажется, ничего не замечает перед собой. Облик Иуды с его косящими глазами отмечен печатью злодейства и преступности; но он собирается поцеловать Христа с медлительностью, словно совершает обряд, словно предательский поцелуй не является выражением его коварной природы.

Джотто произвел такой же смелый переворот в своем толковании этой сцены, как много позже Леонардо в своей «Тайной вечере». «Иконная схема» уступает место напряженному драматизму во всей его глубоко волнующей человечности. Иуда подходит к Христу и вытягивает губы, чтобы его поцеловать. В ответ на это Христос смотрит ему прямо в глаза пристальным и многозначительным взглядом, который Данте так трогательно описал, рассказывая о своей встрече с Беатриче (Чистилище, XXXI, 68).

Этот проникновенный и невыразимый словами взгляд вскрывает глубочайшие недра человеческой души. При этом Христос сохраняет исключительное спокойствие, хотя он, видимо, знает о предательстве ученика. Это спокойствие в соединении с ясным сознанием своей судьбы придает ему характер возвышенного героизма, настоящего стоического мужества.

Читать далее: Фрески Джотто

Наиболее известными пейзажистами Танской эпохи были Ли Сысюнь (651—716), его сын Ли Чжао-дао (670—730) и Ван Вэй (699—759), работавшие в столице при императорском дворе.

Картины Ли Сы-сюня и Ли Чжао-дао ярки и насыщены красками. Густо-синие и зеленые горы обведены золотым контуром, белые облака перерезают острые, как копья, вершины скал, красные строения или мосты яркими пятнами дополняют общее радостное звучание колорита.

Пейзажи этих двух живописцев отличаются огромной внутренней жизне-утверждающей силой и поражают почти ювелирной драгоценностью фактуры и отделки деталей. Зрителю кажется, что изображенная на длинном свитке природа, фантастическая и сказочная, создана вырвавшимися из недр земли фонтанами драгоценной лавы, которая застыла на ее поверхности сверкающими остроконечными глыбами самоцветов. Отзвук настроений, переданных в танских пейзажах, можно найти в созвучных им стихах танского поэта-жизнелюбца Ли Бо (701—762):

За сизой дымкою вдали Горит закат,

Гляжу на горные хребты, На водопад,

Летит он с облачных высот Сквозь горный лес

— И кажется: то Млечный Путь Упал с небес.

Пейзажи Ван Вэя, написанные только черной тушью, мягки и лиричны. Он наполняет их легкой дымкой, размывами черной туши стремится передать воздушное пространство.

Он сам, сначала блистательный придворный сановник, живописец и музыкант, затем отшельник и монах, удалившийся на лоно природы, пишет лирические стихи, настроением которых проникнуты и его пейзажи. Недаром критики танского времени писали, что его стихи были подобны картинам, а картины подобны стихам.

Однако более всего танские стихи созвучны с пейзажами последующей блестящей эпохи расцвета средневекового искусства Китая — периода Сун (960—1279).

В эту «классическую эпоху» китайской живописи пейзаж достигает вершины своего развития.

При кайфынском дворе, в организованной по танской традиции Академии искусств, в кругах сунской городской интеллигенции культивировались занятия музыкой и каллиграфией, изучение танской лирики, собирание старинной живописи и занятие естественными науками. Это был поистине блестящий период, когда появилось большое количество теоретических трудов, посвященных вопросам искусства, когда от художников требовалась не только большая верность натуре, но и умение показать изменчивость природы, ее особенности и настроения. Природа и в это время в восприятии средневековых китайцев имела глубоко символический смысл. Гибкий и полый внутри бамбук был символом мудрого ученого, способного противостоять невзгодам жизни, прекрасный цветок лотоса являлся символом чистоты, так как вырастал из грязи незапятнанным, а вечнозеленая сосна служила аллегорией долголетия. Однако, несмотря на идеалистическое понимание мироздания и его законов, стремление поэтов и художников к проникновению в жизнь вселенной определялось, главным образом, все возрастающим живым и непосредственным интересом к окружающему человека миру. Хищная желтая иволга, схватившая крепким изогнутым клювом гусеницу, или мохнатые обезьяны, раскачивающиеся в ветвях тропического леса, или стайка шумных воробьев, опустившихся на дерево,— вот круг тем, вдохновлявших многих сунских живописцев.

Читать далее: Древний китайский пейзаж